Какой он — истинный нижегородец? Историк и культуролог Ольга Клевер много лет ищет ответ на этот вопрос — через архивы, топонимику и даже кельтские следы на Дятловых горах. В интервью она объяснила, почему Нижний Новгород нельзя понять до конца и в чем главное заблуждение его жителей.
От немцев на Дятловых горах до «похорон русалок»
— Расскажите о вашем исследовательском пути. Как вы пришли в науку и какие темы вас интересуют?
— В науку я пришла через исторический факультет университета Лобачевского — изучала историю и культуру Западной Европы. Первой сферой моих научных интересов был кельтский миф в народной философии Европы. Но научные руководители говорили мне: заниматься нужно тем, что у тебя под ногами, — не далекими кельтами в Англии или Франции, а тем, что есть в Нижнем Новгороде. «Что нового ты можешь рассказать миру о далеких племенах?», — спрашивали меня на защите.
Мое упрямство заставило меня найти и на Дятловых горах ирландцев и шотландцев — в Немецкой слободе 17 века. Тогда они были известны только по письменным источникам. А в 2024 году археологи обнаружили следы так называемых бельских немцев, кельтских служивых русского царя в нижегородских немецких слободах. Так объединились два моих увлечения — история Нижнего Новгорода и история и культура кельтских народов.
— Бывали ли случаи, когда вы начинали исследование с одной гипотезы, но приходили к противоположному выводу?
— Да. Это довольно распространенная для исследователя ситуация, когда, казалось бы, уже много раз изученный вопрос открывает тысячу других вопросов. А потом оборачивается совершенно противоположной стороной.
Например, очень много таких «мин» заложил нам наш нижегородский мифотворец Мельников-Печерский (именно он популяризировал миф о том, что на дне озера Светлояр покоится город Китеж).
— Какие истории на вашей практике оказались неправдой, а мифом?
— Самый живучий миф — это истории про бесконечные подземные ходы под Нижним Новгородом, по которым якобы чуть ли не на тройках лошадей ездили. При детальной работе с архивами и инженерами выясняется, что большинство таких «ходов» — это элементарные дренажные системы, коллекторы ливневок XIX века или подвалы сгоревших усадеб.
А вот то, как кутили купцы на ярмарке — «с похоронами русалок» (экстравагантная забава с имитированием похорон красивой девушки), векселями на зеркалах (купцы брали деньги и в долг и письменно фиксировали сделку прямо на предметах мебели), ваннами шампанского — хоть и кажется фантастическим, при документальном разборе оказывается правдой.
Котел культурогенеза
— Откуда возникла идея исследовать нижегородский архетип?
— Скорее, нижегородский архетип нашел меня сам. Невозможно понять историю города, не понимая его кода. История — это причинно-следственные связи в определенных условиях. И эти условия, конечно, тесно связаны с тем, кто такой нижегородец.
— Как именно вы исследуете нижегородский архетип?
— Я использую комплексный подход. Во-первых, это работа с архивными источниками, мемуарами, старой прессой и документами. Во-вторых, это городская среда и топонимика: архитектура, планировка улиц, старые названия. И, конечно, живое наблюдение за горожанами и общение с ними, изучение того, как устная история переходит из поколения в поколение.
— Что вам удалось выяснить в ходе исследований? Какой он — нижегородец?
— Единственное, что я могу сказать: нет однозначных характеристик, которые были бы присущи нижегородцам, кроме противоречивости и разнообразия.
Сначала город был военным гарнизоном, на восточной границе государства. Он был городом, куда ссылали еретиков, вольнодумцев, пленных. Нижегородчина стала защитой для раскольников, здесь жили после ссылки декабристы. При этом город стал спасителем Отечества в 1612 году. А в 1812 году он принял москвичей во время эвакуации Москвы. Затем стал «карманом России» и местом куда стремился на торг весь мир. Потом тот же город стал индустриальным монстром. В хорошем смысле этого слова.
Есть стереотип купцов-старообрядцев, бородатых основательных традиционалистов. Но именно они обеспечивали прогресс. Именно Сироткины, Бугровы, Блиновы вкладывали средства в паровые машины и судостроение, городскую инфраструктуру, привлекая гениальных инженеров. Есть стереотип закрытого города. Однако у нас побывали Льюис Кэрролл, Гарри Гудини, Александр Дюма, Теофиль Готье, а всемирно известный авантюрист Алистер Кроули прожил в Нижнем почти год. Вероятно, их привлекало то, что мы сейчас пытаемся уловить в словосочетании «нижегородский архетип».
Разгадали ли они эту загадку? Полагаю, что нет. Да и мы можем только пытаться уловить. Потому что, как только нам начинает казаться, что мы наконец поняли Нижний Новгород, он начинает показывать другие грани, перечеркивая все наши основательные построения. Как Волшебник Изумрудного города, являясь всякому в особенном образе.
— Что удивило вас сильнее всего в нижегородской идентичности?
— Разнообразие ее слагаемых. Как удалось в котле локального культурогенеза сложить такие противоречивые элементы в единую гармоничную мозаику — при этом пройдя очень сложные этапы: неприятия, борьбы, взаимопроникновения, слияния. Мы состоим из эрзя, мокши, русов, татар, поляк и многих других. И несем в себе очень сложный калейдоскоп наследия всех этих народов.
Иван, не помнящий родства
— Есть ли у нижегородского архетипа «темная сторона» — черта, которую горожане не замечают или не хотят признавать?
— Наверное, на фоне разговоров о народном единстве нижегородцам не хочется вспоминать обстоятельства, в которых город был основан. Для средневековой реальности эта ситуация, была вполне нормальной и понятной: одни народы двигают другие, конфликтуют за территории, несут свои религию и законы. Конечно, были серьезные, порой кровавые, разногласия, которые, к счастью, к нашему времени удалось преодолеть.
Очень часто люди, говорящие на русском языке, априори относят себя к славянам, забывая при этом свои мордовские корни, татарские корни. А ведь это тоже наши предки. Это такое яркое проявление пословицы «Иван, не помнящий родства».
— Что нижегородцы взяли от разных народов, с которыми тесно взаимодействовали?
— От татар (влияние Востока и Ярмарки) мы переняли традиции деловой хватки, восточного гостеприимства и элементы кулинарии. От немцев (так называли всех европейцев, лютеран и католиков) город заимствовал стандарты градостроительства, инженерную культуру и рациональный подход к производству. От мордвы нам досталась топонимика, например, названия рек Оки и Ковы, и глубинное, почти сакральное уважение к природному ландшафту и лесу.
Этот синтез торгового восточного прагматизма, европейской инженерной мысли и корневой местной идентичности и сформировал нижегородский характер.
— В чем нижегородцы заблуждаются относительно самих себя?
— Я полагаю, что самое большое заблуждение нижегородцев — в том, что мы провинция. Мы не могли стать провинцией благодаря огромному торговому пути, который проходил через нас, благодаря Нижегородской ярмарке, светлым умам, которые жили в Нижнем Новгороде. К такому городу в принципе нельзя применить прилагательное «провинциальный». Но, к сожалению, я очень часто слышу это от нижегородцев, видимо, живущих в парадигме «хорошо там, где нас нет». А тем временем, чем наше железное кружево пакгаузов хуже Эйфелевой башни? Оба объекта из одного инженерного поколения: металлические ажурные каркасы, собранные на заклепках. Пакгаузы старше Эйфелевой башни на семь лет — нижегородские конструкции были передовыми для своего времени.
В последние годы ситуация, конечно, меняется. С невероятной скоростью развивается транспортная инфраструктура и индустрия гостеприимства. И вот эта ложная скромность «провинциального города» отваливается естественным образом.
— Как думаете, связано ли стремление Нижнего получать звания («Столица закатов», «Молодежная столица» и т.д.) с тем, что город в прошлом мог стать столицей России, но не стал? Есть ли в этом историческая обида?
— Глубокой обиды у современных нижегородцев по поводу несостоявшегося столичного статуса я не наблюдаю. Жить в действующей столице мне бы, например, не хотелось. И многие родившие здесь возвращаются из Москвы, от ее шума и скоростей.
Ситуативная «столичность» скорее, это здоровая амбиция и переосмысление нашего огромного исторического веса. Нижний долгое время был неофициальной торговой столицей, но из-за закрытости (в советское время, — прим. ред.) накопился колоссальный потенциал энергии, который сейчас ищет выхода.
Все эти титулы — «Столица закатов», «Молодежная столица» — это не попытка что-то кому-то доказать, а современный инструмент самовыражения, способ заявить: мы яркие, мы живые, мы задаем тренды.
